Жизнь модельера Маши Цигаль.

    — Маша, про ваше детство ходят легенды. Каким вы его помните?
    — У меня было очень разное детство. По маминой линии - настоящая богемная семья. Дедушка, известный живописец Макс Бирштейн, чьи работы висят в Третьяковке и Русском музее, обожал китч. Он собирал гипсовые кошки-копили по всему свету, но самые классные и самые пошлые экземпляры были русские. Еще дом был полон статуэток украинских "венер". Однако моими любимыми были банки из увеличительного стекла, в которых плавали парафиновые кувшинки и лебеди.
    Дома нас всегда ждала бабушка, Нина Ватолина. В 30-40-ые годы она была одной из самых востребованных художниц. Ее знаменитый плакат «Не болтай!» пережил все эпохи: его и сегодня можно увидеть во многих кабинетах, например, у олигархов. Она искренне верила в социализм и очень тяжело переживала крушение иллюзий. Отнесла на помойку всю советскую агитку, что была в доме, и занялась искусствоведением. Удивительная женщина - казалось, что время ее не трогает: до последнего дня жизни она считала, что появиться на улице без красной помады на губах - все равно что выйти голой. Бабушка имела прекрасную осанку, она умерла в восемьдесят семь лет, так и не увидев ни одного седого волоса на своей гладко зачесанной голове.
    Я до сих пор помню запах нашей дачи в Тарусе - огромного старорежимного дома из бруса, окна выложены разноцветными стеклышками, печка, которую расписывала маленькой девочкой мама. На стенах - портреты друзей семьи: Грабаря, Осмёркина, Дейнеки. Мы с бабушкой сидим под сливовым деревом, и она читает мне Диккенса - его собрание сочинений было моими первыми книжками. О том, кто такие Маршак и Барто, я узнала много позже, в школе. Учительница сделала вывод, что у ребенка - задержка развития, и пристыдила перед классом. Зато «Евгения Онегина» я выучила наизусть раньше, чем научилась читать.
    По папиной линии - совсем другая семья. Дедушка, Владимир Цигаль, был президентом Академии художеств. С ним мы ходили в Кремль - не на экскурсию, разумеется, а на приемы. Первый раз он взял меня с собой, когда ему вручали медаль за мемориал «Памятник десантникам на Малой Земле». Брежнев вцепился в дедушку и так страстно его целовал, что я не на шутку испугалась, как бы он не задохнулся. Потом мы отправились на банкет в Грановитую палату. К нам один за другим подходили какие-то люди, пожимали дедушке руку и с умилением гладили меня по голове. А мне очень хотелось есть, но разговаривать с набитым ртом, как постоянно повторяла бабушка, было неприлично. Когда мы вернулись домой, я бросилась к холодильнику. Потом дома часто со смехом вспоминали, как Маша вернулась с кремлевского приема голодной.
    Часть лета я проводила на роскошной даче в Абрамцеве. Это был апофеоз советского благосостояния: огромный участок, шикарные мебельные гарнитуры. На даче у мамы почти каждый вечер устраивались вечеринки художников и послов, на даче у папы - приемы художественной номенклатуры. Анатолий Папанов, который часто гостил в Абрамцеве, приносил мне в подарок сувенирные тульские пряники и говорил со своей неподражаемой интонацией: «Ну, Маша, погоди!». Это привилегия маленьких детей: ничего не знать о положении и ста- тусе гостей и веселиться с ними от души.
    — Сколько вам было лет, когда родители разошлись?
    — Три года. Папа, скульптор Александр Цигаль, ушел в другую семью. Когда я стала старше, мне порой так хотелось, чтобы он был рядом! Думала: вот бы здорово с ним сейчас посоветоваться. Но мы даже по телефону не созванивались. Несколько лет назад я поняла: нельзя разрывать связь с родным отцом, это кармически неправильно. Мы наладили отношения, и, кажется, сейчас что-то складывается.
    — Интересно, как девочка из богемной семьи чувствовала себя вне дома?
    — Как на другой планете. Когда я приходила в гости к одноклассникам, казалось ужасным, что надо надевать заношенные тапочки в цветочек. Увидев впервые двухэтажную детскую кроватку, я замерла как вкопанная. У меня ведь детской, как таковой, не было вообще. Дома всегда гости, шумные веселые компании, мою маму, художницу Анну Бирштейн, называли королевой андеграунда 80-ых. Я могла лечь спать когда захочу и где захочу. Могла уйти ночевать к подруге, и этого никто не заметил бы. Мне до сих пор смешно, когда просят не шуметь, потому что «спят дети». Я обожала тусоваться с мамиными друзьями - Таней Назаренко, Наташей Нестеровой, Леней Бажановым. Мужчины падали передо мной, маленькой девочкой, на колени и целовали руки. Но надо сказать, что при всей свободе отношений я была довольно стеснительной особой.
    Школу (а меня отдали в элитную английскую на Кутузовском проспекте) я люто ненавидела. Там учились внуки Брежнева, дети министров... О чем с ними разговаривать? Я не понимала анекдотов про Штирлица, так как не знала, что это за персонаж. У нас ведь дома не было телевизора.
    Мой дневник мама садилась проверять с полным бокалом шампанского в руке. Перевернув первую страницу, делала глоток и говорила: «Ну ладно, Маш, мне это неинтересно». Расписывалась за нее я сама. Мама ложилась спать под утро, и в школу я собиралась самостоятельно. Иногда меня ждала записка на кастрюле: «Я каша, съешь меня». Чаще ни каши, ни записок не было.
    С едой у нас в доме сложились особые отношения. Нина Ватолина категорически не признавала ничего нарезанного и мелко накрошенного. Радостей советского застолья, вроде селедки под шубой или винегрета, мы были лишены. Дедушка покупал на Центральном рынке овощи и фрукты, бабушка делала из них натюрморты и выкладывала на стол. Оранжевые перцы и хурма - мои самые любимые до сих пор. Если появлялся торт, о том, что «девочка съест все кремовые розочки сверху», и речи быть не могло: девочка ела нормальный кусок, как все. Зато в гостях у папы, наоборот, считали, что маленьким полагается все самое вкусное.
    Однажды меня на «скорой» увезли в Морозовскую больницу, после того как я съела трехлитровую банку варенья из грецких орехов.
    — Неужели не возникало ли соблазна попробовать чего-нибудь покрепче варенья?
    — В детстве навязчивого желания выпить и покурить я не испытывала. Дома было полно любой выпивки, повсюду валялись блоки «Мальборо». Напилась я единственный раз в жизни. С подружкой мы пробовали что-то сладкое и разноцветное из красивых бутылок, позже выяснилось, что это ликеры. Когда пришли родители, мы валялись на полу. Взрослые долго смеялись и ругать нас не стали.
    — Неужели ни одного светлого воспоминания о школьной жизни?
    — Единственное, что мне нравилось в школе, это коричневая форма: короткая юбка, воротничок-стойка, фартучек, белые гольфы - очень сексуально. Октябрятскую звездочку и пионерский галстук я не носила -не из принципиальных соображений, просто считала, что они не гармонируют с нарядом. Когда форму отменили, я переоделась в черные легинсы и ботинки «доктор Мартин». В то время мне почему-то казалось, что у меня чересчур цветущий вид, и я замазывала губы тональной пудрой, выбеливала лицо, облачалась во все черное и в таком виде ходила на уроки. С лучшей подругой, дочкой большого начальника из Торговой палаты, у нас было негласное соревнование под девизом «кто сделает хуже». Как-то из пионерского лагеря она вернулась с двумя дырками в каждом ухе. Вариантов не было, и я проколола обыкновенной швейной иглой по три дырки, приняв для храбрости стакан «Хеннесси».
    — В друзья вы выбирали худших из лучших?
    — Я заметила: чем более «крутые» у человека родители, чем выше должность они занимают, тем сильнее желание их детей жить другой жизнью. Моими ближайшими приятелями были два мальчика - сын посла в европейской стране и внук заместителя министра внутренних дел.С другими друзьями, детьми писальской элиты, мы регулярно устраивали спиритические сеансы под музыку Виктора Цоя или «Металлику» и вызывали дух Пушкина.
    Накануне окончания школы нам торжественно сообщили, что аттестаты выдадут только на выпускном вечере. А на выпускной вечер пустят только в том случае, если ребенок принесет с собой «еду на всех». Мама предложила купить ящик дорогого красного вина или, на худой конец, отдать деньгами, но учительница строго ее осекла, предупредив, что еда должна быть приготовлена собственноручно. Короче, на выпускной вечер я явилась в готическом наряде и с эмалированным ведром лобио.
    — Вы закончили школу, и началась новая жизнь...
    — Окончание школы совпало с рассветом перестройки. Уже многое было разрешено, например, приехать на вступительный экзамен в белых шортах и коротенькой маечке. А многое еще нельзя - например, не принять «по блату» эту девочку в шортах. В Строгановском институте я была лучшая ученица на курсе по живописи и худшая по поведению. Руководитель курса часто повторяла: «цель моей жизни - выгнать тебя из института». Я недоумевала: неужели взрослая женщина, мать троих детей, живущая в коммуналке, не может найти себе более достойную цель в жизни? Например, переехать в отдельную квартиру. Надо сказать, что цели своей она достигла. Я училась на отделении «Художественное оформление стекла». Уже сама аббревиатура «ХОС» казалась мне скучной.
    В Москве тем временем началась удивительная жизнь. На Тишинском рынке собирался весь цвет столицы - молодые художники, коллекционеры. Петлюра открыл свой сквот на Петровском бульваре. Внучка Клавдии Шульженко Инна «зажигала» на Тверском. Гремели клубные вечеринки, и я понимала: мое место именно там. А у нас в «Строгановке» по-прежнему советское болотце: не так оделась, не так посмотрела, почему краски такие яркие, ну и так далее...
    Когда на третьем курсе встал вопрос об отчислении и бабушка сказала: «Маша, твой ректор наш хороший друг» (у бабушки все первые люди были лучшими друзьями), я попросила ее никуда не ходить - учиться дальше мне не хотелось. Перспектива провести остаток жизни на заводе в Гусь-Хрустальном меня не возбуждала. Бабушка плакала, а мама в отличие от нее лишь заметила: «Удивительно, что ты так долго там продержалась».
    — Чем же вы занялись на свободе?
    — Творчеством. Нет, серьезно. Я подружилась с нынешним королем авангарда Андреем Бартеневым: увидела его перфоманс в Доме художника и попросилась в помощники. В студии на Таганке целое лето с помощью клея «Момент» мастерила фантастические многометровые объекты для его движущихся инсталляций. Хотелось самой делать что-то великое, но я не понимала еще, что именно. Кроме того, не было денег. В это время все вокруг создавали арт-объекты из подручных материалов. Я пошла к подруге моих родителей Свете Виккерс, хозяйке первого московского клуба «Эрмитаж». Она дала денег, посоветовала купить золотых и серебряных фломастеров, пофантазировать и... сделать показ у нее в клубе. Тогда все решалось как-то очень запросто. Я в то время жила с одним диджеем, и дома у нас валялась куча пластинок. И вот я решила переплавить винил.
    Запах в квартире стоял чудовищный, плиту потом пришлось выкинуть, но результат того стоил: после показа коллекции «Будем как солнце», где черные трико моделей украшали конструкции из переплавленного винила, обо мне написали на первой полосе газеты «Коммерсантъ».

/18.08.2009/
Эстетические идеалы,
символика и костюм Др. Китая...


/10.07.2009/
Что одевали в Др. Египте?...


/03.06.2009/
"Золотые 50-ые". Эпоха Мерилин Монро...